fournell

Йон лениво приоткрыл глаза и сквозь мутную пелену, спросонья застилавшую взор, увидел не слишком знакомые с этого ракурса белокурые локоны. Он не спешил вникать в действительность, но машинально провел по ним рукой; чуть влажные от недавно прошедшего дождя, они уже были удивительно теплыми от лучей солнечного света, щедрым потоком льющихся с прозрачно-голубого неба.
Один из таких светлых посланников, играя со всеми попадавшимися ему предметами, упал на лицо Йона, и тот, не позволив себе пробормотать нечто недовольное вслух, сделал это мысленно, после чего вынужденно проснулся и обратил свое внимание на реальность. Состояние дремоты, тем не менее, еще не оставило его, и он, глядя перед собой тем сонным, слабо удивленным взором, которому неизменно удивлялись его собеседники, положил руки на лицо мальчика, прильнувшего к его груди, и отстранил его от себя.
Лльюэллин не проснулся, но что-то сонно прошептал, и на лице у него отразилось страдание, словно, находясь в мире тревожных сновидений, он подумал, что одаривавший его теплом эти часы безвозвратно утерян.
Йон продолжал смотреть на него. Страдальческое выражение лица, чуть подрагивающие длинные ресницы, краснеющие щеки и вместе с тем неестественно бледный лоб, стыдливо скрывающий свою бледность светлыми прядками волос. В целом вид немного больной, но оно и неудивительно, ведь мальчику многое пришлось пережить в эту ночь.
Никто, кроме Верховного Жреца, не подозревал о том, какая буря разыграется поздним вечером. А, когда Лучафэр вдоволь одарил эти земли своим неудовольствием, никто не вспомнил о том, что едва исцеленный после битвы Лльюэллин лежит один в храме, помня запрет подниматься. Что должен был чувствовать до смерти пугающийся грозы и дождя мальчик, запертый один, под потоками ледяной воды, льющейся сквозь щели в потолке, под жуткими раскатами грома, всеми оставленный, невзирая на его маленькую, но все же заслугу в бою. Должно быть, он пытался не заплакать и все равно плакал: когда Йон, задержанный Королем, вернулся в храм, ведомый дурным предчувствием, дорожки слез из-под ладони стекали на и без того уже мокрую от дождя простынь. Никак нельзя было выказать обычной строгости, всегда демонстрируемой на благо мальчика, ровно как и описать словами чувство, с которым Йон взял его на руки. Лльюэллин ничего не сказал – в полубредовом забытьи он прижался к его груди, робко сжав ладошкой край бело-золотой накидки, и провалился в сон, словно только и ждал того, что придет тот, кто позволит ему, наконец, уснуть, невзирая на гром. Возможно, это было просто красивой мыслью, и врожденный страх не помогло преодолеть присутствие Верховного Жреца, но для успокоения этого ребенка было сделано гораздо большее… Выходя на улицу, пугающую дикой непогодой, и устраиваясь с Лльюэллином на серебряной скамье, Йон немо пообещал Лучафэру, что отдаст ему все, что угодно, лишь бы гроза прекратилась, а ледяной ливень не заставлял мальчика дрожать от холода. Бог внял молчаливой молитве, и вот уже около часа их обоих согревало утреннее солнце.
Не меньше трех минут Йон смотрел на Лльюэллина, но потом удовлетворенно кивнул чему-то и позволил мальчику вновь прижаться к себе. Будто совсем маленький ребенок, он положил голову ему на грудь, рукой прикрыв свое сонное личико. Должно быть, ему снился сон, а, может, просто реальность предстала ему в несколько других мирах, но через минуту он, так и не проснувшись, едва слышно пробормотал:
– Я люблю вас, господин Йон.
Йон не ответил, не собираясь расставаться с еще не ушедшей дремой и снова погружаясь в нее. Но, засыпая, он подумал о том, что хорошо бы, уснув, увидеть сон, в котором он сможет сказать те же слова для Лльюэллина.

@темы: fanfiction